Неточные совпадения
Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу лошади; она сгоряча сделала еще прыжков
десять, споткнулась и упала на
колени.
Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими
коленами и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил фуражку на стол и минут
десять стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии лег на диван и болезненно, с слабым стоном, протянулся на нем; глаза его были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Минут через
десять Штольц вышел одетый, обритый, причесанный, а Обломов меланхолически сидел на постели, медленно застегивая грудь рубашки и не попадая пуговкой в петлю. Перед ним на одном
колене стоял Захар с нечищеным сапогом, как с каким-нибудь блюдом, готовясь надевать и ожидая, когда барин кончит застегиванье груди.
Сергей Иванович говорил себе это в то время, как он был уже в
десяти шагах от Вареньки. Опустившись на
колени и защищая руками гриб от Гриши, она звала маленькую Машу.
Священник исповедовал мальчика лет
десяти, который, стоя на
коленях, шептал ему на ухо.
Я остался один в этом замурованном склепе и прошел по
колено в бурлящей воде шагов
десять. Остановился. Кругом меня был мрак. Мрак непроницаемый, полнейшее отсутствие света. Я повертывал голову во все стороны, но глаз мой ничего не различал.
— Все-то тебя как дурака считают и обманывают! Ты вчера в город ездил; об заклад побьюсь, на
коленях стоял,
десять тысяч просил принять этого подлеца!
Когда я лег спать в мою кроватку, когда задернули занавески моего полога, когда все затихло вокруг, воображение представило мне поразительную картину; мертвую императрицу, огромного роста, лежащую под черным балдахином, в черной церкви (я наслушался толков об этом), и подле нее, на
коленях, нового императора, тоже какого-то великана, который плакал, а за ним громко рыдал весь народ, собравшийся такою толпою, что край ее мог достать от Уфы до Зубовки, то есть за
десять верст.
— Где, сударыня, устать: всего верст
десять прошла, да часа три по
колени в грязи простояла. С чего ж тут устать? дождичек божий, а косточки молодые, — помыл — хорошо.
Смиренный заболотский инок повел скитниц так называемыми «волчьими тропами», прямо через Чистое болото, где дорога пролегала только зимой. Верст двадцать пришлось идти мочежинами, чуть не по
колена в воде. В особенно топких местах были проложены неизвестною доброю рукой тоненькие жердочки, но пробираться по ним было еще труднее, чем идти прямо болотом. Молодые девицы еще проходили, а мать Енафа раз
десять совсем было «огрузла», так что инок Кирилл должен был ее вытаскивать.
— Я понимаю, что ты скрываешь от матери, которая не одобряет твоих симпатий. Она и теперь осудила бы тебя за то, что ты сидишь у меня на
коленях. Ну, да ничего. Ты для меня то же любимое дитя, которое десять-двенадцать лет тому назад я носил на руках. Но тогда твое сердце принадлежало только мне, а теперь…
А мне ты снилась чуть не каждую ночь, и каждую ночь ты ко мне приходила, и я над тобой плакал, а один раз ты, как маленькая, пришла, помнишь, когда еще тебе только
десять лет было и ты на фортепьяно только что начинала учиться, — пришла в коротеньком платьице, в хорошеньких башмачках и с ручками красненькими… ведь у ней красненькие такие ручки были тогда, помнишь, Аннушка? — пришла ко мне, на
колени села и обняла меня…
Не успели Форов и Евангел сделать вперед еще
десять шагов, как пред ними, в глубине окопа, вырисовалась небольшая человеческая фигура, покрытая большим белым платком, один угол которого был обвязан вокруг головы и закрывал все лицо, между тем как остальная часть его закрывала грудь и
колена, вся эта часть была залита коричневым потоком застывшей крови.
Спичек у меня не оказалось, рабочий вновь полез наверх за ними. Я остался совершенно один в этом дальном склепе и прошел, по
колено в бурлящей воде, шагов
десять.
Старые товарищи раза три одевали его с ног до головы, но он возвращался в погребок, пропивал все и оставался, по местному выражению, «в сменке до седьмого
колена», то есть в опорках и рваной рубахе… Раз ему дали занятие в конторе у инженера. Он проработал месяц, получил
десять рублей. Его неудержимо влекло в погребок похвастаться перед товарищами по «клоповнику», что он на месте, хорошо одет и получает жалованье.
Не было, однако ж, сомнения, что они употребили всевозможные старания, чтобы поймать беглеца: ноги их до
колен были покрыты грязью, оба дышали, как опоенные клячи, проскакавшие
десять верст без отдыху.
Когда я пришел, по обыкновению, вечером, он, умытый, подстриженный, помолодевший лет на
десять, ходил по гостиной и что-то рассказывал; дочь его, стоя на
коленях, вынимала из чемоданов коробки, флаконы, книги и подавала все это лакею Павлу.
Надо ему дать почувствовать, кто он и кто я!“ И это за
десять минут перед тем, как, чуть не на
коленях, молил о спасении, признавался в двойном воровстве!..
Роста он был очень большого, вершков
десяти с лишком, худощавый, узкий в плечах, с очень маленькой круглой головой, белокурый. Мелкие черты завялого лица не шли к такому росту. Он носил жидкие усики и брил бороду. Рот с плохими зубами ущемлялся в постоянную кисловатую усмешку. Плоские редкие волосы он разделял на, лбу прямым пробором и зачесывал на височках. Голову держал он высоко, немного закидывая, и ходил почти не сгибая
колен.
Елена, выйдя от полковника со двора, чувствовала, что у ней
колени подгибаются от усталости; но третий адрес, данный ей из конторы, был в таком близком соседстве от дома полковника, что Елена решилась и туда зайти: оказалось, что это был маленький частный пансион, нуждающийся в учительнице музыки. Содержательница его, сморщенная старушонка в грязном чепце и грязно нюхающая табак, приняла Елену довольно сурово и объявила ей, что она ей больше
десяти рублей серебром в месяц не может положить.
Мальчик этот был моложе обеих девочек — ему всего было лет
десять, но он понимал, что барашек не птица и что ему на полице быть не пристало; однако мальчик поднял вверх голову, а девочка в ту же секунду нахлобучила ему шапку до подбородка, воткнула ему в горло ножик и толкнула его
коленом в спину так сильно, что он упал ниц, и ножик еще глубже вонзился в его горло.
— Керасивна об одном только интересовалась: «чи вже Савка пип?» И, узнав, что он поп, она пала на
колени и так на
коленях и проползла восемь —
десять верст до своих Парипс, куда этими днями уже прибыл и новый «пип Савка».
Он вернулся в шестом часу утра и прошел по привычке в уборную, но, вместо того чтобы раздеваться, сел — упал в кресло, уронив руки на
колени, и сидел так неподвижно минут пять, или
десять, или час, — он не помнил.